«Моя задача — восстановить справедливость». Евгений Ройзман рассказал, чем будет занят ближайшие 10 лет
Это интервью получилось очень большим. Если у вас нет времени читать его целиком, воспользуйтесь оглавлением. Ссылки ведут на соответствующие фрагменты.
- Чем сейчас занимается Ройзман?
- «Я выпустил альбом с коллективом авторов. За него все получили губернаторскую премию, а про меня опять забыли». Бывший мэр рассказывает о своих книгах.
- «То, что ставит русских на очень высокий уровень в линейке цивилизованных народов». Ройзман объяснил, почему его заинтересовала именно невьянская икона.
- Месяц содержание Музея невьянской иконы обходится в 300 тысяч рублей, он не окупается. Персональная экскурсия экс-мэра.
- Ройзман рассказывает, почему считает себя в первую очередь историком. В политику он пришел защищаться и понимать, как работает система.
- «Я им отвечаю: «Вон Музей наива передал. Пять лет прошло, табличку повесить не могут». Экс-мэр – о возможных планах подарить Екатеринбургу все свои музеи, но есть нюанс...
- «Мое иноагентство очень сильно задело всех». Ройзман вспоминает вечер пятницы, когда его внесли в реестр иностранных агентов.
- Немного об арт-объектах: закрашенном граффити горящей спички, пацифистской птице и льве Симановского.
- Ройзман рассказывает, почему Мише Бахтину нужна терапия именно сейчас, а также о том, кто уволился из-за его уголовного дела, а кто – остался.
«Я видел, как из икон сделали сундуки, двери и поилки для скота»
— Как называется ваша диссертация?
— «Уральское горнозаводское иконописание. Факторы эволюции». Вот, кстати, тело будущей книги (показывает на огромную стопку бумаги на столе, — прим. ред.). Посчитаем, что наш разговор — это анонс такой. Начнем с того, что поговорим про научную работу. Я делаю все на базе музея.
Сундук, сделанный из икон
Я в свое время застал здесь, на Урале, поилки для скота, я видел мостки, которые клали на землю, чтобы по грязи не ходить.
<em>Эта икона называется </em><span style="____________________________________________font-size: 14px;">«Снятие с креста». Во времена СССР из нее сделали дверь.</span>
<em>Икону планируют полностью восстановить, но так и оставить в виде двери на память.</em>
Третья волна случилась во времена Хрущева. Тоже много чего позакрывали, и все просто пустое вот так стояло. Но тогда отношение населения было другое. Способных сберечь уже не оставалось. Выросло новое поколение, для них это уже выглядело по-другому. Человек в космос полетел, XX-й съезд КПСС, Фестиваль молодежи и студентов в Москве — столько всего. Кому это все было уже интересно? И вот это хрущевское небрежение последнюю точку поставило.
В мастерской мы встретили реставраторов Лазаря и Яну с собакой Магной, которой, благодаря хорошему поведению, разрешают проводить здесь время.
<em>Архивные фото. Помещение будущего Музея наива</em>
<em>Здание Музея наива</em>
Меня нашла тогда еще начальник управления культуры администрации города Татьяна Ярошевская: «Евгений Вадимович, ну, понимаете, там с табличкой такая незадача…» Отвечаю: «Да, понимаю». Потом прошло еще время. Мне предложили сделать личный кабинет в музее и табличку «Кабинет основателя музея». Это нормально, чисто европейская традиция. Я вдобавок библиотеку туда предложил передать большую. Говорят опять: «Понимаете, политическая обстановка…» Потом приехал [Михаил] Пиотровский, директор Эрмитажа, он в этой жизни знает все. Он посмотрел Музей наива, пришел в музей иконы.
— Год назад-то?
— Да. Сказал: «Если Женя передаст музей городу, то будет очень хорошо». Мне после этого давай все названивать. Я им отвечаю: «Вон Музей наива передал. Пять лет прошло, табличку повесить не могут». Да понятно. Все равно же я с собой это не заберу.
Моя задача — максимум успеть сделать. Книга-то на подходе. Думаю, к концу октября сдадим в печать, чтобы до Нового года вышла.
— Какие препятствия видите?
— Цены. Сумасшедший рост цен на расходники. В двух томах будет. Считали полгода назад — 9 миллионов рублей. Сейчас, похоже, издать еще дороже будет за 1000 экземпляров. Всю подготовительную работу мы взяли на себя.
«Мое иноагентство очень сильно задело всех»
— Авторов книг сейчас обязывают пропечатывать в своих трудах плашку «иностранный агент», без наклейки?
— Слушай, я даже не знаю, но! Вот так вот будет написано: «Ройзман. Книга о невьянской иконе». Будет звездочка стоять, мол, признан иноагентом. А потом мы вручную на каждую наклеим. Со мной от этого ничего не сделается. У меня же очень интересная ситуация. Нет иностранного финансирования, как и у Макаревича*: «Попал под влияние иностранного государства».
Но это очень сильно задело всех. Потому что это была откровенная несправедливость. Но мы свою страну знаем.
— Вы помните тот вечер пятницы?
— Когда это касается других, то пожимаешь плечами, думаешь, что это дикость. А когда касается тебя, то ты вдруг остро понимаешь несправедливость происходящего. Поскольку в тот момент у меня были закрыты все соцсети, я ничего не мог сказать о том, что я думаю [по поводу попадания в реестр иноагентов]. А сейчас думаю, и хорошо, что не сказал тогда.
Я все еще не могу открыть соцсети, потому что для этого нужно создавать иноагентское НКО. Я не могу его открыть сейчас. Но комментировать я могу. Прецедентов со штрафами не было. Публиковать свои оригинальные посты в Twitter (сейчас официально называется X, — прим. ред.) я не могу, только комментировать. Я отдаю себе отчет в том, что я делаю. Но понятно же, что на свободе я условно.
Когда попадаешь в один ряд с Гребенщиковым*, Макаревичем*, Димой Муратовым* и многими другими людьми, оно как-то и спокойнее. Я не могу сказать, что горжусь [званием иноагента], но понимаю все.
— Раньше, кстати, на музее был стрит-арт с горящей свечкой, куда он делся?
— Чуть-чуть предыстории, чтобы понять связь. Был такой интересный немец Штефан. Ольга вышла замуж за Штефана. Он полюбил Россию. Он в свое время купил дом в Быньгах. Я с ним познакомился, когда мы занимались 15-й детской больницей. Ольга привела Штефана в больницу к мальчику, у которого был врожденный вывих бедра. Штефан говорил, что если ему сделать операцию, то он даже знать не будет о своем недуге. Ему ответили, что никто этим заниматься не хочет. Но Штефан взволновался, и операцию сделали. У него был друг художник, который захотел сделать тут граффити. Я с домом договорился, и сделали. Сейчас ремонтировали и закрасили. Штефан умер, но память о нем хорошая осталась, потому что это был немец, который любил Россию.
— Без вашего ведома закрасили?
— Нет. Я знал, что ее закрасят. Она уже потихоньку сыпалась.
— А пацифистского голубя кто сделал?
— Это зеркальная птица. Я однажды иду по Пушкина. Стоит парень растерянный. А у него в руках большая птица, вся сверкает на солнце. Спросил его: «Ты чего?» А он: «Да вот выставка закончилась, сказали забрать. Не знаю, куда теперь ее». Говорю: «Пошли, я знаю». Мы договорились, и теперь эту птицу все узнают.
А само оформление крыльца… Тут балка была. Мы со скульпторами договорились и посадили на бревно деток на входе. Кота большого сделаем еще потом.
— Выглядит как арт-объект.
— Да. Люди это отмечают.
«Об чем думает такой папаша? Он думает об выпить хорошую стопку водки, об своих конях и том, чтобы об дать кому-нибудь по морде»
— Кстати, по поводу арт-объектов, пластикового льва от «Сима-ленда» на Вайнера видели? (Интервью записывалось на следующий день после установки скульптуры, вскоре льва убрали, — прим. ред.)
— Я видел. Будут яйки натирать, че… Там на Вайнера, 14 стоит качественная бронзовая скульптура Александра Лысякова, собаки и головы лошади (имеется в виду скульптура «Друзья», — прим. ред.). К ней привыкли. И это уже уровень городской скульптуры. Пластик — немножечко не та история.
— Из-за льва петицию писали.
— Я видел. [Андрей] Симановский (владелец «Сима-ленда», — прим. ред.), он торговец, [Андрей] Козицын, [Игорь] Алтушкин — заводопромышленники, присутствующие здесь с начала XIX века. И они реально делают многое для города. Симановский хорошо проявил себя во времена пандемии. И то, что он захотел улицу Вайнера украсить, он старается ведь. Хочет, чтобы было красиво, но вот у него такой вкус. И, конечно, этот лев, экран с поющим Гребенщиковым — он старался, он любит Высоцкого и Гребенщикова. Это как с Гавриловским, который любит Высоцкого. И как только он поставил одноименный небоскреб, вынужден был Козицын подтянуться. И теперь соревнуются. Это высотное строительство — драйвер.
И в этом случае то же самое. Один захотел так украсить, другой — эдак. Это конкуренция и нормальная история. Ну, где-то не попал в настроение горожан, где-то попадет. На мой взгляд, там, где стоят бронзовые скульптуры, пластиковые ставить не имеет смысла. Но я вижу, что он старается. Так же и со школой на Вторчермете. Он хотел сделать как можно красивее. Она от других школ отличается. Он же это сделал за свои деньги, а не за бюджетные. К тому же вкус со временем развивается. Что-то будет видеть по-другому.
Поэтому пусть расцветут тысячи цветов. Они не берут ничего из бюджета.
— Как в свое время французы хотели снести Эйфелеву башню.
— Да-да-да. Они считали, что это уродует Париж. Французы боролись.
— Раньше на Ozon можно было приобрести ваш мерч. Куда он пропал?
— Сейчас мерч идет на Wildberries. Это, пожалуй, для меня единственный источник дохода. Там есть очень важная для меня книга «Личный прием», вторая книга — «Про людей, зверей и птиц», есть пауэр-банки — вот они вообще идут влет. На одном написано «Темные времена не навсегда», а на другом «Все будет хорошо». Причем нажимаешь на него, и надпись загорается.
Вы, кстати, первыми сделали хороший материал про Мишу Бахтина. Потому что его отец борется с системой, выходит на Красную площадь.
— Подвижки есть от этой борьбы?
— То, что всех попытались снова оболгать. Там суть в том, что ему поставили «Золгенсма» и тем самым спасли жизнь. А теперь надо ставить на ноги. Ему будет эффективен препарат «Рисдиплам». В год он стоит 12,9 миллионов рублей. Для бюджета области это копейки. Ну чего уж, если они на пиар губернатора больше полумиллиарда тратят.
Но боятся создать прецедент, потому что если ему дать лекарство, то захотят другие.
С помощью второго препарата он сможет встать на ноги. Но уже сейчас Миша так отличается от того, которого я увидел впервые. Это был мальчик, у которого работали только глаза. Сейчас он пытается на колени вставать, чувствуется рукопожатие. Родители борются за него.
— Ограничения по возрасту там есть?
— Это надо сейчас, потому что когда он начнет вес набирать, будет гораздо сложнее.
— Долгое время вашей помощницей была Лейла Гусейнова. В марте она уволилась из «Фонда Ройзмана». Почему?
— Мы на контакте, но было уголовное дело, и я понимаю, что под удар попадают все, кто вокруг меня. Она ушла работать в УГМК.
— А кто у вас сейчас помощник?
— Пока у меня просто фонд работает. Помощников нет, потому что активной работы не веду, кроме приемов. Но как только их восстановил, кучу вещей серьезных сделали, много народу спасли.
— Когда заходил в «Фонд Ройзмана», то встретил много знакомых лиц. Никто больше не уволился?
— Да все те же самые. Ушла Лейла, но это следующий этап работы.
— Напоследок: какие пять вещей, о которых вы думаете ежедневно?
Каждый день я думаю про [то, что происходит], про свою страну, про тех, кто сидит, про своих детей и про свою работу, как любой нормальный человек. Как у [Исаака] Бабеля (автор «Одесских рассказов», — прим. ред.): «Об чем думает такой папаша? Он думает об выпить хорошую стопку водки, об своих конях и том, чтобы об дать кому-нибудь по морде».
* признан Минюстом РФ иностранным агентом
